Баллада о тёмном «спасителе»
Прохор Озорнин Возрастные ограничения 18+
Грешная история одного «зомби-апокалипсиса»
Далеко и в очень тёмном мире, в полнолуние где-то на селе, точно сдавшись грешной нашей лире, был рождён «спаситель» во хлеве. И не знал о будущей он доле, в тот момент не знал он и слова, только был уж кроха тот на воле, и о нём история права!
Пискнул раз, второй разок и третий, а то все забыли про него. Как-никак, а маленькие дети — это счастье дома твоего. В грешный мир пришёл он издалёка, не пятнал он руки во крови, двадцать лет до названного срока был живым он, черти подери!
* * *
Был прилежным, кротким этот кроха всем своим товарищам назло, но не смог не встретиться он с роком, и в тот день ему не повезло. Он гулял так близко очень к стойлу, к лошадям частенько он бродил, а в тот день, подвыпивши чуть пойла, поступил как пьяный он дебил. Он, видать, считал себя героем, ну, а может, рыцарем каким — на коне с каким-то диким воем вместе с ним, читатель, мы летим. Но летел он, впрочем, недалёко — в лошадях немного, видно, крыл, конь его подбросил однобоко и копытом в темя засветил.
Мир померк, часы остановились, время шло, но будто лишь едва, и врата пред духом отворились, а потом услышал он слова. Те слова, услышав лишь однажды, позабыть не сможет больше он, те слова, что знает, верно, каждый — их кричат во время похорон.
* * *
Умер он, его похоронили, только дух от тела — ни на шаг. В райский сад, похоже, не пустили, коль вокруг остался только мрак. Он узрел, что движет этим миром, вслух живым того не говоря… Как же мог он быть таким дебилом, чтоб вскочить по пьяни на коня?
Грезил он, как люди умирали от годов, болезней или мук — с той поры, насколько мы узнаем, стала смерть вернейшей из подруг. Он вопрос — шекспировский тот самый, «быть-не-быть» великий тот вопрос — задавал беззвучно и упрямо, и пролил немало духом слёз.
* * *
Прошёл год… Возможно, даже больше, всем бессмертным время не удел. Мир душой почуять можно тоньше — только ей, поверьте, он владел. День пришёл, скелетом встал он с койки, вскрыл отмычкой древний саркофаг, пыль стряхнул и смелый, чёткий, стойкий он на свет направил после шаг.
На него залаяли собаки, и петух округу огласил. Ну а крик «там зомби, вурдалаки!» сотню раз уж ветер разносил. Кем он стал — убийцей, вурдалаком? Где же взял физических он сил? Его дух, поверьте же нам, плакал, пока люд предсмертно тот вопил. Он желал воскреснуть, но не мёртвым, жизни той совсем он был не рад! Коли жизнь послала его к чёрту — разве был он в смерти виноват?
Он упал и землю скрёб когтями, от души душою он кричал. Ну а вы подумайте-ка сами: кто из вас подобным ему стал? Кто из вас при жизни этой умер, кто из вас, возможно, убивал, кто из вас о том предался думе, кем же здесь до смерти своей стал? Он лежал покойно, без движений, в жилах кровь с отравою текла, был в тот день он полон сожалений, но судьба его не подвела.
* * *
День прошёл, и бурным был он очень, коли так возможно нам сказать, ведь свой лик — ужасный, между прочим! — он в реке пытался отмывать. Но отмыть возможно только тело, а дела непросто столь отмыть — чёрт дери, сложнейшее то дело, коль других успел ты погубить!
Вы на вид бы дали ему сорок — ну, а может, где-то сорок два, коль бы сквозь истлевших прядей ворох его рот вам молвил то сперва. Коль не те прогнившие три зуба, коль не тот ослепший правый глаз, коль не смрад, идущий как от трупа — средь людей красавцем был б сейчас.
День прошёл, и солнце перестало для людей от радости светить. Делать что — душа его не знала, и себя решил он погубить. Умереть возможно ли вторично, коли ты когда-то умирал? Коли жизнь вдруг стала безразлична — у других зачем ты отнимал? Может, он сумеет возвратиться, скинуть прочь прогнившую всю плоть, может быть, однажды всё простится, и его помилует Господь?
Воскресит — иль просто уничтожит? Уничтожит, чтобы воскресить? Кто ему как Лазарю поможет? Мертвецом придётся ему слыть! Воскрешён — и тем же уничтожен, он убит — и этим воскрешён, что за смысл чёртов в том заложен, что за чёрт в том смысле отражён?
Широко раскинув свои руки, он лежал с укором на лице, он стенал и землю скрёб от муки, об ином мечтая о конце. Но конец не будет ему близок, ведь у всех различные концы… Коли мир настолько этот низок, по нему вновь бродят мертвецы.
* * *
В новый день он вышел из ночлега, он создал из веток себе трость, и коль нет уже в нём человека — от бедра приделал к ней он кость. И он шёл неведомо куда-то, он желал неведомо чего — иль узреть божественного сада, иль чтоб смерть взяла уже его.
И он шёл — и звери разбегались, пения птиц не слышно по утру… Волки все покорно расступались, а медведь назад залез в нору. Он шагал — и ветер надрывался, он ступал — и ветер завывал… Целый лес как будто испугался, из себя скорее исторгал.
Он под ночь добрался до кургана своего родимого села. Как же жаль, что жителей там рано смерть к себе насильно призвала! Перед ним раскинулись могилы, в глубине лежали мертвецы… И расти как будто стали силы… Ну, держись, живые подлецы!
Он не знал, зачем остановился и зачем здесь землю стал копать. Час прошёл — и он вдруг убедился, что была в могиле этой мать. Умерла совсем она недавно, плоть отдав холодной той земле… Мертвецов хоть видел он исправно, стало тут ему не по себе. Он отмёл сырые комья глины, прошептал он горькие слова, он убрал остатки паутины и слезу пролил едва-едва. Он ревел, и слёзы утекали точно кровь когда-то из сердец… Для чего сердца так долго спали, что телам пришёл уже конец?
Час прошёл — а он не шелохнулся, близкий труп по-прежнему держал. Час прошёл — и труп тот шевельнулся, а потом как будто задрожал.
«Ой-ей-ей! Ужель, сыночек, ты ли? Ты судьбе моей, гляжу, не рад. С братом вы любимы мною были, только нет нам всем пути назад. Ты не плачь, сынок мой, успокойся! Тебя ждёт великая здесь честь. С силой ты отныне же освойся и сверши за нас, убитых, месть. Ты спаси заблудшие все души, подними убитые тела. Мой сынок, поверь мне и послушай: то судьба здесь вместе нас свела. Оживи невинно убиенных, воскреси их силой своих рук, ведь в земле похожи все на пленных… Ты, мой сын… ты некроманта внук. Дар в тебе с рождения проявился, но молчать решила я тогда… Раз ко мне ты мёртвым возвратился, то держать не стану я слова…»
Хладный труп ещё раз шевельнулся, а потом навеки уж замолк, смерти он вторично улыбнулся, будто был какой-то в этом толк. И пришла мгновенно к нему сила — дикий шквал кричащих в боли лиц… Как-никак, для тел земля — могила с глубиной почти что без границ. И кричал он, сам не зная, что же, призывал, не ведая, кого — и костей великое то ложе поднялось на зов тогда его.
Разверзлись все древние могилы, поднялась и вспучилась земля. В нём давно дремали эти силы — мёртвой силы вечные поля. Из земли вдруг вытянулись руки, показалась после голова, а уста как будто бы от скуки процедили бранные слова. Вот они поднялись над землёю и пошли неспешно по тропе… Не видать живым, увы, покою, коль мертвец здесь бродит по земле. Они шли так мертвенно, спокойно, взгляд белков уставив свой вперёд — так, пожалуй, чинно и достойно лишь толпа из смертников идёт.
Поднялась великая армада — сотен пять как будто бы людей. Ничего тем грешникам не надо, мертвецы не ведают страстей. Перед ним стояли, опираясь на свои истлевшие тела, души их давно уж разбежались, коли смерть при жизни позвала.
«Утоли, спаситель, вечный голод!» — долетел из глоток мёртвых клич.
«Надоел могил нам этот холод!» — кто-то вновь продолжил этот спич.
«Дай вкусить нам праведную пищу! За грехи мы можем покарать!»
«Братьев мы поднимем даже тысячу!»
«Помни, что сказала тебе мать!»
Вот они, спасённые им дети! Спасены от смерти и забот — и к живым и мёртвым на планете он их всех с собою поведёт. И пройдут, с собою забирая они тех, кто умер здесь давно… Мертвецам коль нету в мире края — разве это, право, не грешно?
Коли стал отныне некромантом, коль тела способен оживлять — как же мог с таким-то он талантом и свой долг совсем не выполнять? Войско то — от края и до края — за собой по миру поведёт, наперёд призвание своё зная: мертвецов избавить от забот. Он махнул в приказе им рукою и повёл с собою их вперёд. Та земля, что стала неживою, скоро вновь от страха оживёт.
* * *
Шли они — и выл нещадно ветер, шли они — над ними плакал дождь… Впереди, коль вдруг ты не заметил, с ними шёл бессмертия их вождь. Они шли — и мрачно становилось, всё вокруг точь умерло в лесах, и ещё к ним кладбище прибилось — так росло их войско на глазах. И дошли они до поселений, где в числе немного подросли. Средь живых услышишь много прений, мертвецы едины — посмотри!
Жрали всех, кто немощен и беден, ели всех, кто был хоть каплю слаб… Впереди ждёт много их обеден, впереди у мёртвых только прах. Трусы все немедля разбежались — кто-то был из них в одних трусах, горстка лишь до смерти там сражалась — души их теперь на небесах.
И прошёл «спаситель» поле брани, и свершил над умершими жест, и простыми бранными словами освятил он память этих мест. Выигран бой — но ждут его другие, выигран бой — но ждёт его война… Коль душой мы станем неживыми — то судьба таких предрешена.
* * *
Говорят так древние все книги, говорит так знающий народ, что, пройдя бесчисленные лиги, их спасти когда-то он придёт. Только то не скоро будет, право, и ему не каждый будет рад, коли взял великое он право возвращать из смерти нас назад. Будет то нелепое «спасение», коль тебя не просят выбирать: тела вечным станет погребение, или труп решит твой кто поднять. Но иное, право, несомненно: коль душа давно уже в грязи, её смыть ты сможешь постепенно, всяк спаситель грех твой порази!
Но придёт к вам истинный Спаситель, принеся для мёртвых только смерть, он для злых предстанет как губитель, а живой с ним выйдет на паперть. Он придёт, а с ним придут иные голоса минувших ныне лет, и в лицо он молвит вам простые те слова: «В других спасения нет!»
Всё, конец! Здесь не было морали, здесь была история любви… Кем бы мы, живущие здесь, стали, коль рождаться больше не смогли?!
04.05.2008
Далеко и в очень тёмном мире, в полнолуние где-то на селе, точно сдавшись грешной нашей лире, был рождён «спаситель» во хлеве. И не знал о будущей он доле, в тот момент не знал он и слова, только был уж кроха тот на воле, и о нём история права!
Пискнул раз, второй разок и третий, а то все забыли про него. Как-никак, а маленькие дети — это счастье дома твоего. В грешный мир пришёл он издалёка, не пятнал он руки во крови, двадцать лет до названного срока был живым он, черти подери!
* * *
Был прилежным, кротким этот кроха всем своим товарищам назло, но не смог не встретиться он с роком, и в тот день ему не повезло. Он гулял так близко очень к стойлу, к лошадям частенько он бродил, а в тот день, подвыпивши чуть пойла, поступил как пьяный он дебил. Он, видать, считал себя героем, ну, а может, рыцарем каким — на коне с каким-то диким воем вместе с ним, читатель, мы летим. Но летел он, впрочем, недалёко — в лошадях немного, видно, крыл, конь его подбросил однобоко и копытом в темя засветил.
Мир померк, часы остановились, время шло, но будто лишь едва, и врата пред духом отворились, а потом услышал он слова. Те слова, услышав лишь однажды, позабыть не сможет больше он, те слова, что знает, верно, каждый — их кричат во время похорон.
* * *
Умер он, его похоронили, только дух от тела — ни на шаг. В райский сад, похоже, не пустили, коль вокруг остался только мрак. Он узрел, что движет этим миром, вслух живым того не говоря… Как же мог он быть таким дебилом, чтоб вскочить по пьяни на коня?
Грезил он, как люди умирали от годов, болезней или мук — с той поры, насколько мы узнаем, стала смерть вернейшей из подруг. Он вопрос — шекспировский тот самый, «быть-не-быть» великий тот вопрос — задавал беззвучно и упрямо, и пролил немало духом слёз.
* * *
Прошёл год… Возможно, даже больше, всем бессмертным время не удел. Мир душой почуять можно тоньше — только ей, поверьте, он владел. День пришёл, скелетом встал он с койки, вскрыл отмычкой древний саркофаг, пыль стряхнул и смелый, чёткий, стойкий он на свет направил после шаг.
На него залаяли собаки, и петух округу огласил. Ну а крик «там зомби, вурдалаки!» сотню раз уж ветер разносил. Кем он стал — убийцей, вурдалаком? Где же взял физических он сил? Его дух, поверьте же нам, плакал, пока люд предсмертно тот вопил. Он желал воскреснуть, но не мёртвым, жизни той совсем он был не рад! Коли жизнь послала его к чёрту — разве был он в смерти виноват?
Он упал и землю скрёб когтями, от души душою он кричал. Ну а вы подумайте-ка сами: кто из вас подобным ему стал? Кто из вас при жизни этой умер, кто из вас, возможно, убивал, кто из вас о том предался думе, кем же здесь до смерти своей стал? Он лежал покойно, без движений, в жилах кровь с отравою текла, был в тот день он полон сожалений, но судьба его не подвела.
* * *
День прошёл, и бурным был он очень, коли так возможно нам сказать, ведь свой лик — ужасный, между прочим! — он в реке пытался отмывать. Но отмыть возможно только тело, а дела непросто столь отмыть — чёрт дери, сложнейшее то дело, коль других успел ты погубить!
Вы на вид бы дали ему сорок — ну, а может, где-то сорок два, коль бы сквозь истлевших прядей ворох его рот вам молвил то сперва. Коль не те прогнившие три зуба, коль не тот ослепший правый глаз, коль не смрад, идущий как от трупа — средь людей красавцем был б сейчас.
День прошёл, и солнце перестало для людей от радости светить. Делать что — душа его не знала, и себя решил он погубить. Умереть возможно ли вторично, коли ты когда-то умирал? Коли жизнь вдруг стала безразлична — у других зачем ты отнимал? Может, он сумеет возвратиться, скинуть прочь прогнившую всю плоть, может быть, однажды всё простится, и его помилует Господь?
Воскресит — иль просто уничтожит? Уничтожит, чтобы воскресить? Кто ему как Лазарю поможет? Мертвецом придётся ему слыть! Воскрешён — и тем же уничтожен, он убит — и этим воскрешён, что за смысл чёртов в том заложен, что за чёрт в том смысле отражён?
Широко раскинув свои руки, он лежал с укором на лице, он стенал и землю скрёб от муки, об ином мечтая о конце. Но конец не будет ему близок, ведь у всех различные концы… Коли мир настолько этот низок, по нему вновь бродят мертвецы.
* * *
В новый день он вышел из ночлега, он создал из веток себе трость, и коль нет уже в нём человека — от бедра приделал к ней он кость. И он шёл неведомо куда-то, он желал неведомо чего — иль узреть божественного сада, иль чтоб смерть взяла уже его.
И он шёл — и звери разбегались, пения птиц не слышно по утру… Волки все покорно расступались, а медведь назад залез в нору. Он шагал — и ветер надрывался, он ступал — и ветер завывал… Целый лес как будто испугался, из себя скорее исторгал.
Он под ночь добрался до кургана своего родимого села. Как же жаль, что жителей там рано смерть к себе насильно призвала! Перед ним раскинулись могилы, в глубине лежали мертвецы… И расти как будто стали силы… Ну, держись, живые подлецы!
Он не знал, зачем остановился и зачем здесь землю стал копать. Час прошёл — и он вдруг убедился, что была в могиле этой мать. Умерла совсем она недавно, плоть отдав холодной той земле… Мертвецов хоть видел он исправно, стало тут ему не по себе. Он отмёл сырые комья глины, прошептал он горькие слова, он убрал остатки паутины и слезу пролил едва-едва. Он ревел, и слёзы утекали точно кровь когда-то из сердец… Для чего сердца так долго спали, что телам пришёл уже конец?
Час прошёл — а он не шелохнулся, близкий труп по-прежнему держал. Час прошёл — и труп тот шевельнулся, а потом как будто задрожал.
«Ой-ей-ей! Ужель, сыночек, ты ли? Ты судьбе моей, гляжу, не рад. С братом вы любимы мною были, только нет нам всем пути назад. Ты не плачь, сынок мой, успокойся! Тебя ждёт великая здесь честь. С силой ты отныне же освойся и сверши за нас, убитых, месть. Ты спаси заблудшие все души, подними убитые тела. Мой сынок, поверь мне и послушай: то судьба здесь вместе нас свела. Оживи невинно убиенных, воскреси их силой своих рук, ведь в земле похожи все на пленных… Ты, мой сын… ты некроманта внук. Дар в тебе с рождения проявился, но молчать решила я тогда… Раз ко мне ты мёртвым возвратился, то держать не стану я слова…»
Хладный труп ещё раз шевельнулся, а потом навеки уж замолк, смерти он вторично улыбнулся, будто был какой-то в этом толк. И пришла мгновенно к нему сила — дикий шквал кричащих в боли лиц… Как-никак, для тел земля — могила с глубиной почти что без границ. И кричал он, сам не зная, что же, призывал, не ведая, кого — и костей великое то ложе поднялось на зов тогда его.
Разверзлись все древние могилы, поднялась и вспучилась земля. В нём давно дремали эти силы — мёртвой силы вечные поля. Из земли вдруг вытянулись руки, показалась после голова, а уста как будто бы от скуки процедили бранные слова. Вот они поднялись над землёю и пошли неспешно по тропе… Не видать живым, увы, покою, коль мертвец здесь бродит по земле. Они шли так мертвенно, спокойно, взгляд белков уставив свой вперёд — так, пожалуй, чинно и достойно лишь толпа из смертников идёт.
Поднялась великая армада — сотен пять как будто бы людей. Ничего тем грешникам не надо, мертвецы не ведают страстей. Перед ним стояли, опираясь на свои истлевшие тела, души их давно уж разбежались, коли смерть при жизни позвала.
«Утоли, спаситель, вечный голод!» — долетел из глоток мёртвых клич.
«Надоел могил нам этот холод!» — кто-то вновь продолжил этот спич.
«Дай вкусить нам праведную пищу! За грехи мы можем покарать!»
«Братьев мы поднимем даже тысячу!»
«Помни, что сказала тебе мать!»
Вот они, спасённые им дети! Спасены от смерти и забот — и к живым и мёртвым на планете он их всех с собою поведёт. И пройдут, с собою забирая они тех, кто умер здесь давно… Мертвецам коль нету в мире края — разве это, право, не грешно?
Коли стал отныне некромантом, коль тела способен оживлять — как же мог с таким-то он талантом и свой долг совсем не выполнять? Войско то — от края и до края — за собой по миру поведёт, наперёд призвание своё зная: мертвецов избавить от забот. Он махнул в приказе им рукою и повёл с собою их вперёд. Та земля, что стала неживою, скоро вновь от страха оживёт.
* * *
Шли они — и выл нещадно ветер, шли они — над ними плакал дождь… Впереди, коль вдруг ты не заметил, с ними шёл бессмертия их вождь. Они шли — и мрачно становилось, всё вокруг точь умерло в лесах, и ещё к ним кладбище прибилось — так росло их войско на глазах. И дошли они до поселений, где в числе немного подросли. Средь живых услышишь много прений, мертвецы едины — посмотри!
Жрали всех, кто немощен и беден, ели всех, кто был хоть каплю слаб… Впереди ждёт много их обеден, впереди у мёртвых только прах. Трусы все немедля разбежались — кто-то был из них в одних трусах, горстка лишь до смерти там сражалась — души их теперь на небесах.
И прошёл «спаситель» поле брани, и свершил над умершими жест, и простыми бранными словами освятил он память этих мест. Выигран бой — но ждут его другие, выигран бой — но ждёт его война… Коль душой мы станем неживыми — то судьба таких предрешена.
* * *
Говорят так древние все книги, говорит так знающий народ, что, пройдя бесчисленные лиги, их спасти когда-то он придёт. Только то не скоро будет, право, и ему не каждый будет рад, коли взял великое он право возвращать из смерти нас назад. Будет то нелепое «спасение», коль тебя не просят выбирать: тела вечным станет погребение, или труп решит твой кто поднять. Но иное, право, несомненно: коль душа давно уже в грязи, её смыть ты сможешь постепенно, всяк спаситель грех твой порази!
Но придёт к вам истинный Спаситель, принеся для мёртвых только смерть, он для злых предстанет как губитель, а живой с ним выйдет на паперть. Он придёт, а с ним придут иные голоса минувших ныне лет, и в лицо он молвит вам простые те слова: «В других спасения нет!»
Всё, конец! Здесь не было морали, здесь была история любви… Кем бы мы, живущие здесь, стали, коль рождаться больше не смогли?!
04.05.2008
Рецензии и комментарии