Баллада о светлом «спасителе»

Может близко, может быть далёко, может скоро, может никогда, может точно, может мимо срока приключалась та ещё байда. Может сказка, может быть реальность, может ложь всё, может не совсем, коль б не сказки этой актуальность — то по нраву была б она всем. Коль б не горечь, смешанная с мёдом, коль б не скрытый миру в ней укор, коль б не раны, залитые йодом, — в этой сказке мыслям есть простор.

Мы начнём ту сказку очень просто: за войной наступит скоро мир, и Спаситель маленького роста вновь придёт на жизни новой пир. Будет мальчик с виду славный кроха, будет кроха с виду человек — разве, право, это так уж плохо, что он выбрал смутный этот век? И он умным вскоре будет назван, но ваш ум — ведь та ещё беда, будет он разумным и проказным, ум умрёт, но разум — никогда. Он учиться будет в вашей школе, он учиться будет у других — и расскажет вам о вашей роле, — вот об этом будет этот стих. Мы расскажем выборе о смелом, мы расскажем духа о ночи, мы расскажем вам о мире сером, мрачном мире, жившем без свечи. Потекут слова наши рекою и прольются пламенем души, не оставив шансов для покоя даже в вечной мертвенной глуши. Лишь не скажем мы о духа славе, потому что как сказать о том? — коли сами то не испытали, жизнь для вас представится точь сном.

Коли нет в сердцах тех устремленья, коли разум был сражён умом, коль ваш дух не знает вдохновенья — не найти вам свет в себе самом. Свет способен тьму всегда рассеять, лишь бы было то, чему гореть, всяк Спаситель свет умеет сеять, но не каждый будет то хотеть. И не всяк Спаситель вам поможет, и не всяк с собою поведёт, и не всяк вам путь вперёд проложит, зато всяк когда-нибудь умрёт. Зато всяк когда-нибудь покинет этот мир и храм его забот… кто в себе Спасителя раз примет — никогда уже тот не умрёт. Кто в себе найдёт такие силы, чтоб себя спасти — затем других, тот достоин нашей грешной лиры — о таких о людях этот стих.

* * *

Был рождён который уж Спаситель, тихо рос, не ведая забот, счастья маме был ещё даритель — но седьмой однажды стукнул год. Повели тогда его все в школу, посадили за какой-то стол, убедившись, что оковы впору, дали в руки пишущий прибор. И велели что-то там калякать, обязали буквы выводить… за окном была такая слякоть, как же тут чернила не пролить? Как же в них потом не измараться и соседа как не измарать, чтоб уроков после бы остаться те рисунки с парты убирать?

Но пребудет живопись вся вечно, каждый штрих её запечатлён, пусть жизнь парты хоть и быстротечна — срок рисунка после был продлён. Может быть, была учитель доброй иль не знала, что же тут сказать — парту ту сумела сделать пробной и иную после заказать.

Так шли дни, и всё было спокойно, год прошёл — и не было забот, рисовал он, право, недостойно, и другим делам пришёл черёд. Страшный враг, учитель физкультуры, в страшном гневе сразу на весь класс от своей широкой от натуры трояков наставил всем за раз. Он не знал, учитель этот строгий, про его закопанный талант, он художник вовсе не убогий — он оценок был себе гарант. Одноклассник каждый прослезился, ведь Спаситель сделал ему честь, неизвестно, как он то добился, — цифру «три» исправил он на «шесть». Это было лучше, чем «отлично», много лучше всяких «хорошо», было то кошерно и готично — и счастливым он из школы шёл.

Ну а завтра… завтра наступило, и распят он был пред классом всем — по рукам учитель его била, то болезный, право ж, был размен. И тогда впервые осознал он, что же значит людям помогать, помощь стала подлинным кошмаром, и врагов он начал наживать. Страшный враг, учитель физкультуры — он не ведал, право, что творил, от своей спортивной от натуры друга он Спасителя побил. Ни за что — а, может, и за что-то, но он сам не знал даже, за что, у него такая ведь работа — он спортсменов делает зато. Не остался друг в долгу нисколько, справедливость он восстановил, и уроков после крайне бойко стул ему седельный подпилил. Бедный враг, учитель физкультуры, он не понял даже, на что сел, от своей ранимой от натуры даже было чуть не заревел.

Но недолго классу был потехой, общий смех рукой остановил, этот день стал жизни важной вехой, что ему Спаситель подарил. Стал тот день подобием допроса, стал тот день подобием суда, и совсем как будто бы без спроса повела Спасителя звезда. Дева Маша — или же Мария — местной школы местная звезда, на него как будто бы на Вия показала пальчиком тогда.

«Это он, — она сказала, — сделал, это он один у нас такой, где-то спёртым раньше белым мелом стих писал под школьной он доской. Это он назвал меня глупышкой, когда я стереть хотела то, и толстенной русского он книжкой в меня кинул просто ни за что. Это он углём писать придумал, это он измазал две доски, когда был однажды день угрюмым со своей он с лёгонькой руки. Это он на праздник спёр все розы, заменив картинкой их своей, — и, объевшись будто бы глюкозой, говорил, картинка что живей. Это он зажечь пытался ёлку в нашем классе прямо в новый год, говоря, что мало в ёлке толку, но не каждый тут его поймёт.

Это он ту крысу на верёвке положил у входа в новый класс со словами, полными издёвки: «В крысы год встречает она вас». Это он сказал, что я смешная и себя не знала никогда, — но одна я умная такая, он невеждой будет же всегда».

Её видеть, право, надо было, её слышать, Маши эту речь, — так глазами всем она светила, что, казалось, может и поджечь. Умный враг, учитель физкультуры, доверял той девочке всегда, от своей доверчивой натуры он не знал всей правды никогда. И Спаситель был распят повторно, перед классом был по попе бит, было то противно и позорно, но судьба Спасителя хранит. Перед классом друг его тут вышел, на себя вину он ту принял — и в тот день, пожалуй, каждый слышал, как он Машу в фальши обвинял. Обвинил учителя он злого, что тот верит пагубным словам, и сказал, что, право, то не ново, что никто не судит по делам. Грустный враг, учитель физкультуры, он не знал, что даже и сказать, от своей смущённейшей натуры он забыл другого наказать. Он просил в тот день у них прощения, перед классом всем то попросил, и с святого их «благословенья» даже сам площадку всю помыл.

С того дня Спаситель стал героем и святым он мучеником стал, но, друзья, от вас сие не скроем — лет за десять сан его достал. Разве в сане, право, люди дело, разве нужен он, чтобы спасать? Назовём Спасителем мы смело лишь того, на сан кому плевать. Только тот, отбросил кто медали, только тот, кто начал помогать низачто, за что бы им не дали, — только тот не будет почивать. Не уснёт он от хвалебных песен, и его ты не боготвори, целый мир подобным будет тесен, ведь огонь живёт у них в крови.

Наш Спаситель вырос вскоре тоже и прошёл в последний даже класс, быть героем долго ведь негоже, быть героем стоит лишь на час. Было много разных столкновений, было много страннейших забот… в институт, вперёд, без сожалений, наш Спаситель скоро уж пойдёт. Он познал, что может сделать слово, понял он, что слово словно меч. И ему сражение не ново, будет словом головы он сечь.

Десять лет каких-то миновало, десять лет упорства и труда… что с друзьями школьными уж стало — не узнает, может, никогда. Может, кто-то стал ещё любимей, хоть один, возможно, и расцвёл, и один, быть может, выпал в иней, и ушёл уж кто-то на костёр. И, возможно, кто-то стал мудрее, и, быть может, кто-то стал живей, кто-то жить торопится скорее, кто-то жить старается правей. Сделал он, что было в его силах, — и он спас от глупости себя, и мочил он сам себя в сортирах, чтоб пройти страдания поля. Чтобы выйти к мудрости и свету, и пройти пустыню под дождём, полюбить, быть может, всю планету, и познать, что вечно мы живём.

* * *

И пришло то время золотое, в институт Спаситель поступил — слово разума, до мудрости простое, многим он в те годы подарил. Пять лишь лет — но шли они, как вечность, пять лишь лет — им не было конца… подарили годы те беспечность для младого жизни сорванца.

Его группа очень была милой, его группе было невдомёк, что своей тревожащей он лирой здесь врагов внимание привлёк. И враги внезапно появлялись, вылезали быстро из щелей, и к словам его они цеплялись, рот закрыть пытались поскорей.

Первый враг довольно был разумным, наизусть все лекции читал, и язык его был не заумным — но однажды он его достал. Вопрошал, что было то впервые, изобрёл кто первым в мире лук? На вопросы эти на простые ни один в ответ не издал звук. И Спаситель, встав, тогда ответил, и вопрос он задал на вопрос — кто же лук впервые тот приметил, до учёных кто тот лук донёс? Кто тот лук, единственный, наверное, откопал каких-то средь руин, и зачем, послушно и примерно, во всём мире лук тот был один? Что считать уже возможно луком — только палку с нитью поперёк? — так своим беспечным гласа звуком он врага внимание привлёк. И не знал тот враг, что и ответить, он не знал, что стоит отвечать, и вопрос он, словно не заметив, стал под нос опять себе бурчать. Перешёл затем к другой он теме и вопросов уж не задавал, а затем большой на перемене он рукой Спасителя позвал. Что-то он сказал ему про факты, он сказал — «так принято считать», он сказал — «не строй мне здесь теракты, тебе лучше будет помолчать».

Это был, пожалуй, первый опыт — и был разум фактом побеждён, но сомнений факт родил тот ропот, для сомнений он ведь был рождён. И не стал Спаситель больше спорить — ему лучше было помолчать, он шпаргалки стал тогда готовить, чтобы «факты» те не изучать. И он факты выдал на «отлично», рассказал все факты он на «пять», и держался с виду он прилично — только разум стал его кричать.

Этот крик, рождённый лишь однажды, до сих пор как будто не замолк — это крик, кричит которым каждый, но не каждый знает в этом толк. И кричал он, сам того не зная, и с глупцами спорил до конца, и мочил невежество без края он вопросов пулей из свинца. Тем снискал тернарную он славу — и для первых он занудой стал, для вторых пришёлся он по нраву, а до третьих просто не достал. Он спасал вторых от предрассудков, и спасал от гнева первых он, — но в году так, право, мало суток, да и треть ушла из них на сон.

Жизнь текла — он взрослым становился, годы шли — и вот он возмужал, но любви студенток не добился, никогда хотя не обижал. Он всегда к ним был неравнодушен, не всегда то, впрочем, говоря —— но зачем таким он был им нужен? — им ты дай звериного царя. Им ты дай подобного герою, им ты дай подобного горе, лишь один процент — возможно, с горя, — об ином мечтают о царе. Но держался, впрочем, он достойно, отвержения молча проживал, только сердце билось беспокойно — его случай странный поджидал.

К ним пришла учитель черноока о культуре речь свою вести, и была она так одинока… он её тогда решил спасти. Каждый день вещала она скромно, после пар тихонько уходя, улыбалась, правда, лишь истомно — но не ждав звериного царя. И он стал на парах с ней общаться, и вопросы чаще задавать, и в журнале сам стал отмечаться, и всю боль былую забывать. И однажды он её дождался, и вопросом он остановил, до ладошки вмиг её добрался, розу ей в тот день он подарил. Расцвела тогда она в улыбке, отвечав «спасибо» за цветок — этот мост симпатий страшно зыбкий в тот же день свой первый дал росток. А потом вновь были её пары, а потом не стало вновь забот, чувств всех прошлых кончились кошмары — им любви дарован целый год. Провожал её он после лекций, и теперь она его ждала — это было чувство без эрекций, да она и, впрочем, не дала. Её часто в год тот потревожит этот разный статус их существ… ей в любви Спаситель да поможет и не будет после с нею чёрств.

Год прошёл, они затем расстались — так Господь, видать, благоволил, пусть ему студентки не достались — он хоть ей любовь свою дарил. Год прошёл, за ним прошли другие, и пришла пора писать диплом — времена то были золотые… но баллада, впрочем, не о том. Вся баллада наша о тех людях, тех разумных мира существах, коих жизнь однажды всех разбудит, не стесняясь в всяческих средствах. И не знаем мы своих героев, и не знаем, живы ли они, их найти мы можем средь помоев, но внутри они уже цари. Лишь отбросив сон свой скоротечный сможем мы разумно дальше жить… сказ о жизни вечно бесконечный — но балладу жаждем завершить. Сколько можно, право, в самом деле, нам писать Спасителе о том, ведь иные светочи поспели… но оставим их мы на потом.

Вот мораль, примите её скромно, она проще, дважды чем на два: коль вокруг по жизни твоей тёмно — свет в себе зажечь сумей сперва!

04.05.2008