«Тверь»

В Твери апрель умеет говорить негромко:
не лозунгом — чайником, вскипевшим к шести,
скрипучей калиткой, двором, где на верёвке
рубаха качается, будто не знает, куда ей идти.

Ирония мира проста и почти домашняя:
вчера обсуждали за столом картофель, улов,
а нынче слова, как пуговицы от старой рубахи,
рассыпались в щели между «надо» и «будь здоров».

Казачья шашка на ковре — уже просто память,
не молния, не закон, не ответ на беду.
На стенке фуражка пылится. И, честно, странно:
пыль на вещах победительней, чем вражий гул.

Семья собирает молчание в общую чашку,
друзья приходят — неловко, с хлебом, без громких фраз.
И каждый садится так бережно, будто бы страшно
задеть пустоту, что теперь поселилась у нас.

Смерть сына не вмещается в чёрную рамку,
не слушает дат, не верит в порядок речей.
Она — как разбитая кружка: не склеить, а мамка
всё ставит её на край полки среди мелочей.

И всё же у мира повадки упрямо простые:
он просит подместь у порога, поправить плетень,
он шепчет: живые, пожалуйста, будьте живые,
хотя бы на хлеб, на «привет», на сиреневый день.

Война любит важность, медали, железо, наряды,
а мир — это друг, что молчит и меняет замок,
чтоб ночью не хлопало; это отцовские взгляды,
в которых не сила, а свет, переживший ожог.

И если над Волгой темнеет, не значит — навеки.
В Твери зажигают огни — не для славы, для глаз.
И сын не вернётся. Но в доме, где плачут калеки
надежды, друзья остаются. И держат за нас.

Так пусть тишина будет делом, а не перемирием,
пусть хлеб разрезают на всех, не считая потерь.
Ирония в том, что спасается мир не мундирами —
а тем, что друг другу мы всё-таки открыли дверь.

© Copyright: Гордон Давид, 2026
Свидетельство о публикации №126042308577