Песнь обратной стороны Луны

О, брат мой, качающийся на невидимых качелях! Слушай!
Там, где нет ветра, но воет органный бас,
где лунный реголит – как просыпанный сахарный песок,
сегодня – полночь без времени, седьмой день без названия.

Я видел бал чертей и валетов на перекрестке кратеров.
Черт в потертом фраке играл на виолончели из позвонков,
а валет – в наколенниках из газетной бумаги –
кружил королеву без головы в заржавевшей короне.
Они пили вино из оловянных кружек,
заедая куриным окороком, жирным и горячим,
и жир стекал по подбородкам на серый, сыпучий пол.
Это был пир горой! Как сказали бы на Земле,
если бы Земля умела смотреть на себя со стороны.

В черной палатке из рваного бархата
спорил католический священник с ребенком.
– Ты будешь проклят, – шептал священник,
и его четки звенели, как кандалы.
– Хорошо, – отвечал ребенок. – Но проклятие –
это тоже дыхание.
Я выбираю руки, которые можно обжечь.
Я выбираю язык, который может солгать от страха.
Я выбираю неверие, как сапоги, чтобы идти по шлаку.
Я выбираю быть человеком – с позволения Луны и без позволения Бога.

Мимо проехала повозка на трех колесах,
нагруженная драгоценными товарами.
В ней лежали: жало пчелы, зашитое в шелк,
сломанный компас, всегда показывающий на ад,
и плащ, сотканный из тишины, которую выдыхают старики.
– Сколько? – спросил я у возницы–скелета.
– Ничего, – ответил он. – Возьми.
Ибо на обратной стороне Луны
только то имеет цену,
чего нельзя украсть, подарить или потерять.

О, раздвигающиеся горизонты! О, беззвездная высь!
Я пою тебя, оборотная сторона!
Где приливы встают на головах,
где тень отбрасывает тело,
и каждый валет когда-нибудь станет чертом,
каждый священник – ребенком,
а каждый окорок – единственным пиром
на краю остывающего света.
Слава человеку, который сказал: «Я сам»,
и Луна не дрогнула,
потому что даже лужи умеют держать лицо.