Смотритель

Линза, что глаз, глядит в никуда, график дежурств — молитва без Бога.
Кто-то подсыпал в мираж крошки льда — мелкая, верная в сердце тревога.
Запах медуз, порванный трал, в горле песок. Клешней бороздя,
в полночь краб мне один проболтал, как не выдать чувство стыда.

Утром комиссия — будто шатун. Я предъявил им три пятнышка пыли,
вилку, салфетку, просроченный шум, лица в холодном поту — приостыли.
Им не нужна чья-то вспышка ума, им бы фиксировать здесь темноту.
Я закричал — голос пал в пустоту. Эхо в ответ: «Тебя загасили».

«Что, это — всё?» — «Здесь пылать незаконно». Руки пожали. Шипит тишина.
В акте печать: «Все — у стенки покорно. Низложены Тьмой, подшита вина».
С пьяни как краба давили задорно — цинично пометка прикреплена.

Свет не пробился, волнуется море — черная, скомканная простыня.
Жизнь колыхается на приговоре, в линзе нет ни любви, ни огня.
Выпит весь спирт. Свалила инспекция с темным оскалом, довольна собой.
Жизни хмельной затянулась инъекция — спит мой маяк под бетонной плитой.