Остатки Секунды. (фрагмент сборника)

Безумие.
неумолимо, не свойственно мощно, отбито-восторженно,
вдоль полок запретных с бухлом, жирным, сладким, мороженным,
На цырлах, пугая раскатисто треска копытами,
Вслух ссыкотно цыкая, с молитвой под хаусы битые,

Виляя хвостом из задумок,
Любовно ощерясь и охая,
На протяжении суток
Без сна и воды. Да и по хую.

Кривляясь и шаркая,
Сутулясь, хоть с виду — высокое,
Подмигивая разноцветно,
То сыто икая, то радостно пукая,

Скрипуче и нагло отваливая
Дверь в сторону,
Вплывает объемно в просвет,
И — в объятья мне.

Наведывается безумие.
Я так думаю.
Мне так сообщает
опытный ум его.

Железобетонно клянется,
что срок пребывания
Не будет растянут
В чудовищные расстояния.

Мол, тут ненадолго:
Присядет на ухо, у краешка,
Подсказывая, как другу:
Что делать, коли хлебнул лишка.

Затем — мягко, голубя,
вопьется в затылок всей пястьею
Кубы ярких слов, сильно, грубо
Выплевывая из пасти,

Киянком доверья вбивая
мне — в глотку, по недра, до желчного,
чужое недоброе, зная
свое безграничие вечное.

Кто ты, сознание?
Хватит миры мои схлопывать!
Не понимаю я
Ровно всего. Но — боюсь роптать.

Скоро — неслышным английским
Память сойдет с этой ветки,
Оставив свое место — чистым,
С деменцией — в роде соседки.

Кривотолковый мой ум
Сбросит цивильноостатное,
Впустит в симфонию шум
Выдаст
Вовне
Непечатное.

И поперхнется. По графику.
Случайным бетоном осыпется.
А молодой кто-то: “На фиг он”.
Безумие с новым и сблизится.

Мастерская
…запах резкий и сладкий
Из миски от масляной краски
Игриво потер меня за нос,
Уселся под черепа складкой.

И скальпели капель за дверью
Вонзаются в лужи-купели
Мильонами брошенных армий,
Всё ищут под окнами щели.

Собою достаточен, важен,
Внутри, для себя — вечно влажен,
В плиту упирается чайник — Блестяще горяч и отважен.

Насильно оседлан мольбертовый
Древесными жилами слепленный,
Обложен клеенкой для крепости — Мой верный оплот табуретовый.

Из дальних углов — темной радугой,
Тяжелой словарною патокой
Любимая — окриком: «Тише там»!
Ломает лед мартовской Ладоги.

Но шкипер плевал на порывистый.
Он кистью упрямит лист илистый
И кроет цветами по плоскости
Художной конечностью жилистой.

Здесь — мир его, прессом прикованный,
Прибитый припоем и оловом,
Засуженный стяжками — намертво,
Опекой свободы закованный.

Заход в этот Дом — строгой волею
Того, кто укрыл его кровлею.
И только его изьявлением
Воздастся иным — личной долею.

Аз есмь. А за тонкой фанерной — Другое пространство. Наверно.
И — до бесконечности густо
Творцов параллельных вселенных.

Где ты?

Ноздрёй — к ноздре.
Лицой — к лицу.
Хрусталиком — к твоей коре
Я прикоснулся. К подлецу.
Подлей — себя(: не знал тебя.
За исключением себя.

Ближей тебя — мне не познать:
Твоя тетрадь — мне размышлять.
И где кончать — кого спросить?
Тебе сколь жить — Мне столь же быть.

Мне обратиться к тебе — как?
Любой ведь препинания — знак.
А я хочу — что мотовел — С тобою прямо, без пробел.

И как с тобою говорить?
Ведь всяка рассуждений нить
Претрется о кусты смороды
и о брусничную магнить.

Ты помнишь — омут Меличов?
Болотный брУсничный оков?
Корниловскую сукоосень
Трясиногибельных словов?

То были мы. Кем-то остались.
Детьми богаты, каплю стАрись.
Но — те же. Ближе тени, каюсь.
А все как юные. Попались

По помидоры — в круговерть.
Да стали реже хором петь.
Ничо.
Чутка осталось дотерпеть:
Наполовину ближе смерть.

Где ты?

Гамлет.

«А что, если Он забудет?»
Весна – точно будет. Разбудит.
И грех тонкой сдавит мне груди.
Весна меня — будет.

Господь меж ладонями сузит,
Расплющит меня и засудит.
А завтра – настанет? Ну, судя…
А, может, не будет.

Завьюжит надеждою с юга:
Ручьями потянутся — люди,
Чужими заботами сдуют
Но новыми — зачаруют.

Заклятья свои нарисуют,
И ими, ком в горле прессуя,
Закружат планету, целуя
Кресты, суть минуя.

Зрачки снова врут, тени блурят.
Слепых сильных слов давят пули.
Ловлю отголоски.
Дежурю.

Весь мелко трясусь.
Безумеет пульс.
Чего-то боюсь?
Нет. Пусть.

Стоп.
Вкопанным дубом застыну.
Дышу.
Морок паники скину.
Молчу.
Где здесь — лево, где — право?
Как быть, если всюду — облава?
Рычу.

Пути мои темны и тайны.
Капканы на тропах — желанны.
Идти мне по острому — босым,
В расчете на легкую поступь.

Длинны всей дороги — не знаю,
В пути чертыхаюсь и лаю
Но в щебне сомнений — искрится:
«Когда-нибудь все завершится».

Лето.

Помню теплый, июльский, лазоревый.
Насыщался студеной колодезвой,
Зирок искры хватал без успения
Брилью щупал — ловил упоения.

Отрывался со чпоканьем, выдохом,
Задыхался полынным злым выхлопом,
И впивался в родное — до одури,
Оком юным своим гравировку бил

На бликующих окнах с карнизами,
На крыльце, насквозь шпилькой пронизанном.
На бродягу мохнатого, шуткою
Цепью связанного с хлипкой будкою.

Воздух всасывал, дымом питанный,
Сытый яблонями да липами,
Пирогами под маковой осыпью,
Стылой утренней волглой копотью.

Подпевал под литовку, что звонами
Рушит травную сочность поклонами.
День взрослел и все громче заманивал,
Птичьи навыки передразнивал.

Распрямился. Руками — на стороны.
К Солнцу — лбом: «Здрасьте, вольные вороны».
И поплыл в лето, лузгая младостью,
Перманентно беспечен и радостен.

Позвоночник.

В начале был мягок,
Изгибом некрут.
Спал в ворохе тряпок
И брал — что дают.

И, с днями вбирая
Все больше причин,
В себе запирая
Обилье личин,

Осваивал навык
Кивания в такт.
Учение палок —
Отыгранный акт.

Вот, мягкость рассохлась,
А гибкость взросла.
Остистая лёгкость
Прямого мосла.

Колючее взгляды,
Надёжней рука,
Эффектнее яды
В разлёт языка.

Крупнее оклады,
Круглей эполет,
Усидчевей зады,
Светлей кабинет.

Но мельче и суше —
Невыгодный торг,
А будет не лучше —
Любой позвонок.

И вот, погружая
В земную кровать,
Натужно рыдая,
Не могут понять:

Куда делась мудрость?
Где спряталась стать?
Про этого — повесть
Нет смысла писать.

Последний поклонник —
Слепой червячок,
Пристроивший домик
В седьмой позвонок.

Катрен.

Между «Да» и «Еще» — половина безумья,
Между мной и тобой — нет судей и контор.
Ты взяла меня в горсть, ворожея-колдунья,
В стылый Салемский полдень забив на костер.

Ярых губ твой огонь — плетью жжет мне доспехи,
В Адидас моей кожи вкрапляет таврО.
Мы — одно существо и даже огрехи
Твоих слов — терпкий мед, дар богов, серебро.

Мы — две части единого, олово с медью,
Пуля с порохом, спаяны в общий патрон,
Запах пота и ванная, певчая с клетью,
Копенгаген и Дели, Персей и Хирон.

Временами — гильотиной рубишь на части,
Я в ответ — Титом Флавием рушу твой Храм.
По-другому — никак, это вне нашей власти.
Но дышать друг без друга — табу, ад, харам.

Не сегодня — наш праздник, не день всепрощенья,
Но тебя, дорогая, я будто молю:
«Ты послушай, — украдко шепчу, словно тень я — Ты послушай, ведь только тебя я люблю».

Некатрен.

Твоих подкатов кривые мандибулы
Меня — об колено, с колким треском.
Моих доводов стройных манипулы — В марианскую черную ватную бездну

Не копаешь в секрете подходы — Односложно: «А что же случилось?»
Вопреки устоявшейся моде
Не сдаешь бастионы на милость.

Я не дам тебе ясных наводок,
В чем обида — твой ганглий пуст ведает,
Итальянских моих забастовок
Не разбить тебе глупыми мерами.

Предложения взрослых разборок
Не становятся телом событий.
Осознанье вины — ведьмин морок,
Честь и ум обошлись без соитий.

Твои панчи: «Тебя я люблю» — Продолжение манипуляций.
Мысль чужую все чаще жую:
А не лучше бы было расстаться?

Слишком поздно — не выдаст костюм
Этой роли, в свинцовой рубахе.
И не примет мой запертый ум
Твой косплей на пути Андромахи.

Гектор мертв, Илион — разорен.
Ты подносишь данайцам шелка.
На щите я, а, значит — спасен.
Я свободен. Ты — тоже. Пока.

Боты.

Осень, рынок, Арзамас,
первый снег, ещё не наст.
Молодой, тупой, шальной,
независимый, пустой.
Двигаюсь промеж рядов,
взвешиваю цену слов,
«Что-почём, а сколько это?
Не смешите». Денег — нету.

Глазами рыскаю, в пузе голодно,
Под шапкой — хмель, ногам холодно.
Снизу — эти тонкие, летние,
с подошвой скользкой,
У них даже стельки нет.

И вот — на столе стоят,
вокруг них такие же,
но эти дешевле,
пусть крепость пожиже их.
Беру на последние, перед тем меряю,
Тепло разливается. От него млею я.

Чёрные, кожаные,
толстоподошвенные,
свободные, не тесные,
в носах ещё пространство есть,
Немного велики. Ну что ж,
меня свободой не проймёшь.

Два дня спустя, ко вторнику,
пошли с тобой к художнику,
Показывал, как пишет тучку он.
Но главной ты была в моменте том,
Он говорил и часто воду пил.
Я — глаз с тебя, богиня, не сводил.

В висках гудело, как пчелиный рой
Ты медом пахла, ты была со мной.
Шутили, улыбались,
Вполслова целовались.

С тобой в обнимку после ехали.
Тебя — к подъезду. Расставался нехотя.
Я чувствовал себя, как вор.
Ну шутка ль, счастье умыкнул!
Но тут случился разговор,
С разбега — радость пнул.

«Ну что же ты» -сказала ты — «не формулируешь
мечты,
Не двигаешь из суеты, из мишуры, из пустоты».
«Смотри», и тычешь пальцем вниз, «большой
размер. Эй, ты глядишь?»
В моих глазах огонь погас,
темнело, шёл четвёртый час.
Ты продолжала: «Надо вот,
чтобы было всё наоборот.

Костюм, солидность и почёт,
квартира в пятницу расчёт.
Машина, дача, кабинет,
юрфак, приятный звон монет».
Стоял, внимательно, кивал,
Но звука не было, молчал,
Услышал только «Ну, пока» — её последние слова.

Снег с ветром — в фонарях играй.
Сухое обронил «Прощай»,
Ушел под крышу, лёг в кровать
И больше не хотел вставать.

Времен кураре проглотил.
Одних уж нет, других забыл.
Но неизменно что-то:
Ношу большие боты.

Франческо.

Я здесь временно, будто нет меня,
Просто в темени расцвела заря.
Просто в темени моем будто что-то есть,
Только на просвет это — тёмный лес.

В тёмном том лесу только мокрый мох,
Я бы стал собой, если б только смог.
Если б только мог я перекусить
Этот поводок и сойти с орбит,

И сойти с Пути, и пойти путём,
словно светлый луч в мокром мраке том.
В сырой той глуши, рассекая тьму,
своим разумом, только не пойму,

Никак не пойму, кто и почему,
как зовут меня и чего могу,
И чего смогу, и куда иду,
и когда отдам, и за что — возьму,
От кого беру, и кому даю,
и при чём здесь я. Это — не пойму.

Мир уносится, остаюсь один,
превращаюсь в хлам, растворяюсь в дым.
Новым сдуло дым, память не храня,
был здесь временно, больше нет меня.

Гамельн.

Штыки Крыш распирают Февральское небо,
Бронхи труб понижают светимость луны.
Обречённо встречает бродягу-селебу
Гамельн. Ждет с напряженьем струны.

Крысолов. Твоя кожа — в пробоинах мелких
От укусов-компостеров вымерших душ,
Пальцы — тычут в отверстия попеременно,
Секухачи чеканит убийственный туш

Тонки скрипы свирели, опасны и крепки,
Лезут нотами в детские наши мечты,
Рвут затяжки на памяти, когти их цепки,
На детали кромсают нас, без суеты.

И ведет он к обрыву — а дети послушны — И культурой в пути станет нас растлевать:
Говорить про добро, справедливость. А нужно
Просто про то, как все есть — рассказать.

Сообщить, что любовь — яркий признак безумья,
А эмпатия — басни ленивых матрон.
Держит горло пожизненно Вера-колдунья
До нелюдных, обидно пустых похорон.

И другим
останутся все эти мелочи,
Другим
в кольце подражать белке,
Внимать
ипостасям малиновой девочки,
Трем Мойрам: Надьке, Любке, Верке.

Семенов.

Пальцы рек из зловонья болот
Отрыгнули кусочки холмов.
Родом — зэк: три декады с хвостом
Отбыл здесь, средь туманов и снов.

Помню первое солнце из-за,
Вездесущую вонь папирос,
И во всем, как вуаль на глазах, — Молчаливый похмельный вопрос.

Помню грязный песок во дворе,
Перманентное: «Щас накажу».
Домом был тёмный угол в норе,
Но за это я зла не держу.

Наши юные игры впотьмах,
Соеволье, не знавшее мер.
Вопли бешеных детских ватаг
В полумраке общажных пещер.

И Гора за окном: сам Сизиф
От неё ещё громче б стонал.
Закрывала весь мир. Но тогда
Этих слов я, конечно, не знал.

Школа. Жалкий и странный портфель.
Тёмно-синяя форма — как знак,
Что из наших из хилых цепей
Мы тебя не отпустим никак.

Бормотанье советских молитв,
Подражание глупым вождям,
Прославленье проигранных битв
И зубрежка партийных программ.

Книги, ставшие новой семьей,
Заменившие хлеб, и очаг,
И лекарства. Изгнавшие боль
Навсегда. Теперь будет так.

А потом я узнал про него — Человека, что был до меня.
Что «кудрявую» с «радостью» сплел
В песне улиц, без капли огня.

Продолжал он чего-то хрипеть — Мало слушали — крЕпка стена.
Пленум вынес: велим затереть
Из истории. Пулей — до дна.

Я к 17 стал на крыло,
Отпуск взял на счастливые пять.
Но свободное – было малО.
Развернулся к трясине опять.

Наслаждался дыханьем болот,
Руки рек я ногами сгибал,
Про лесную магнитную тьму
Тайны все у шаманов узнал.

А однажды встряхнул головой,
И на запад упала звезда.
Я оставил свой стан родовой.
И, похоже, уже навсегда.